«Город Прима» и редактор Вечернего канала «Прима» Юлия Бочарова представляют серию интервью, которые можно читать, смотреть и слушать. Человечные разговоры о важном, неудобном, творческом и финансовом с главными людьми культуры Красноярска. Прямо сейчас герои Юлии начинают или продолжают проекты, которые обсуждают знающие люди.

Оглавление

Наталья Сипетая, культурный продюсер НОВОЕ ИНТЕРВЬЮ! КЛИКНИТЕ, ЧТОБЫ ПЕРЕЙТИ

Александр Закиров, художник КЛИКНИТЕ, ЧТОБЫ ПЕРЕЙТИ

Евгений Стодушный, генеральный директор Красноярской краевой филармонии КЛИКНИТЕ, ЧТОБЫ ПЕРЕЙТИ

Интервью №3

СМОТРИТЕ ВИДЕО ИЛИ ЧИТАЙТЕ ТЕКСТОВУЮ ВЕРСИЮ ИНТЕРВЬЮ

ЯКОРЬ

— Наталья, цитата сразу: «Настоящее подтверждение того, что пандемия отступает — Наталья Сипетая вновь заинтересовалась продюсированием выставок», — так написал о вас министр культуры Красноярского края Аркадий Зинов, оказывал содействие в организации выставки «Настроение эпохи: ХХ век глазами Родченко и Лагранжа», вообще чем-нибудь помог и помогает?

— Его содействие заключалась скорее в том проявленном интересе. И власть же, чем она помогает? Если бизнес накапливает капитал и потом может пускать его в благотворительность, то власть накапливает власть. И… ну то есть он интересовался, чем он может помочь, но по факту мои выставки проходят на государственной площадке, мы перебрали его ресурсы, и кроме вот площадки, собственно говоря, министерство культуры не может ничего предложить. А, ну и свой административный, свой имиджевый, скажем так, ресурс. Ну… спасибо!

— А что вы ощущаете вообще от местной официальной культуры — поддержку или наоборот, вы такая заноза, что вот вы что-то предлагаете, а надо же реагировать все время как-нибудь на вас?

— Я могу сказать, что касается Музейного центра как государственной институции, они реагируют очень быстро, в данный момент они среагировали просто мгновенно. Они сказали: да, все, мы делаем эту выставку вместе, мы ее берем, ну а я со своей стороны дальше сделала такой подарок, что ли — я оплатила расходы и передала эту выставку музею. И, что касается вообще инициатив в культурной жизни края, я, наверное, перестала их в последнее время как-то инициировать, и была мысль вообще уйти из этой области либо в какие-то совсем камерные проекты, ну потому что как раз понимания там намного больше, камерные и VIP. И понимания, и денег. А когда делаешь большой проект для общества, с одной стороны это миссия, я ощущаю это как миссию. То есть я делаю, когда не могу не делать. Но с другой стороны: каждый раз в конце есть такое ощущение, что я пытаюсь обогреть воздух целого города, что я очень активно пытаюсь вовлечь людей в свой выставочный процесс и мне важно, сколько человек придет, сколько человек посмотрит, и потому что каждый раз, когда ты смотришь искусство, ты выходишь другим. В этом, собственно говоря, и есть, наверное, миссия искусства. Когда взаимодействуешь с государственными институциями или социальным институтом в лице министерства культуры, то у нас как бы разные интересы. Найти точки соприкосновения очень трудно.

— Ну это же, как у Андрея Вадимовича Макаревича: «И через час большой огонь угас, но в этот час стало всем теплей» — это по поводу «отапливать улицу». Много зацепок дали для вопросов, сразу с конца начнем: вип-тусовка — люди, которые привыкли на такие мероприятия ходить исключительно по пригласительным, потому что это статусно, а вы объявили во всеуслышание, что все должны пойти и купить билет, и цена невысокая, но сам факт! Как люди отреагировали?

— Да, это важный для меня вопрос, и я пошла на это, хорошо-хорошо подумав. Но наверное, именно потому, что я много раз перед этим разочаровалась, устраивая такие вот званые вернисажи, такие предоткрытия, куда все стремятся попасть. И вроде бы я хожу такая вся нарядная королева, но люди приходят больше пообщаться друг с другом, чем вынести что-то с этой выставки. И я поняла, что меня перестало это устраивать, все-таки это идёт вразрез опять-таки с моим внутренним каким-то позывом — делать в принципе культурные проекты.

Я решила, что открытие будет открытым, вернисаж будет открытым, не будет никаких вот этих предысторий, и пригласила всех купить билеты. Я не звонила никому специально для того, чтобы понять, кто готов сразу, такие люди были. Но многие все-таки ждали, наверное, личного хотя бы приглашения какого-то. Но тут надо понимать механику организации выставки. Я бы, может быть, и позвонила, и пригласила бы, но мы сделали рекордно быстро эту выставку, и когда ты рассылаешь пригласительные и делаешь частные звонки, это занимает неделю вообще-то. У меня не было этого времени, и честно сказать, совсем не было желания. Я просто перестала понимать, для чего.

Мы же закрыли продажи, потому что реально было продано много билетов, мы не могли их больше продавать, потому что еще ограничения пандемические действовали. Но я сказала, что выставка до 15 мая, вы можете прийти в любой момент! Может быть, я буду делать какой-то еще формат закрытый, именно образовательный. Много заявок от тех, кого, как говорится, мы приручили, то есть от той бизнес-аудитории, которая уже привыкла получать от меня порцию какой-то развивающей информации. Заявки есть, но я не хочу больше этого делать за свой счет.

— За свой счет! Вопрос от тех, кто все, как у Экзюпери, все меряет в деньгах, — взрослые люди. Сама выставка, я так понимаю, для Красноярска была бесплатной, то есть предоставлены материалы. Но организация быть бесплатной явно не могла, начиная с транспортировки и заканчивая прекрасным праздником, который здесь случился. Можно говорить о деньгах? Во сколько обошлась вся история?

— Ну она еще не обошлась, у нас еще впереди отгрузка обратно и отправление, финисаж. По предварительным подсчетам, это стоит где-то порядка 600 тысяч рублей. Немало, да.

Когда я начинала делать свои проекты только, я, конечно же, по инерции делала ставку больше на тех, с кем я общаюсь, на свое поколение. Мне приходилось прямо затаскивать людей щипцами, можно сказать, в музейные залы. Это было нелегко, и каждый раз это такое колоссальное количество энергии. Я даже болела каждый раз после выставки. Но сейчас здесь молодежь — это очень-очень оптимистично для меня.

— У вас был необычный такой конструктивистский, супрематический костюм. А что внутри творилось? Это было сложно или это наоборот было легко, вы королева, вы главная на этом мероприятии? Там был определенный посыл или все-таки было много сомнений: все так не оденутся, а я оденусь?

— Я вначале действительно сомневалась, потому что боялась, что платье очень много заберет на себя внимания от выставки, но сомневалась недолго, буквально, наверное, один день. И тут подумала: да, действительно, это будет хорошо, ведь моя цель, как бы ни было мне неудобно — максимально привлечь внимание к этому проекту. И я понимаю, что средствам массовой информации нужна картинка.

— Что такое культурный продюсер? Вы не творец, в смысле не художник и не музыкант. И вы не чиновник от культуры. Это какое-то такое место, которое вы сами изобрели или заняли нишу?

— Мне как будто бы ангел на ушко нашептал. У меня было внутреннее почему-то убеждение, откуда-то взявшееся, что мне нужно делать выставки. Я никогда этим не занималась до этого, я по профессии журналист. Работала в СМИ, работала в рекламе, работала в пиаре, но я никогда не работала напрямую в культуре и уж точно не делала выставки.

— Это же пиар культуры, только они вас не нанимали — вы сами.

— Ну я не знаю, это было изнутри, и конечно, я на первых трех выставках, на ходу училась это делать. Сейчас я уже матерый такой продюсер. Этот проект снизошёл на меня, на самом деле, как миссия, я давно хотела привести Родченко. Когда мне его предложили привезти, нужно было реагировать очень быстро.

— Да, как получилось так, что фотографии оказались не в Ельцин-центре, не в Екатеринбурге, где вроде как должны были оказаться, а у нас?

— Все благодаря нашей совместной очень быстрой реакции. Я решила прямо в ту же секунду, когда увидела предложение от своих партнеров — галереи Люмьер, которые совместно с фондом «Стилл Арт» сделали такой популяризаторский проект. Сразу же позвонила в музей Ковалевскому Сергею, и это было просто чудо, потому что в этот момент они сидели, ломали голову, чем заполнять экспозицию, потому что у них снялся большой партнер с большим проектом.

Александр Родченко
Спортивный клуб «Динамо», 1935
© Предоставлено Фондом Стилл Арт

— Я думаю, это Закиров опоздал с персоналкой (шутка). Наталья, вы чувствуете и как часто к себе потребительское отношение из-за фамилии, из-за ассоциации с деятельностью вашего мужа. Как это на вас отражается?

— Да, такое есть. Но я просто, наверное, стала более избирательна в своем круге общения. То есть с одной стороны, я открытый человек, в том, что касается культуры. Все другие вопросы, поступающие ко мне, я просто игнорирую, то есть я научилась отказывать. А в личной жизни у меня очень-очень маленький круг общения сейчас.

— А как относится семья к вашей музейно-просветительской деятельности, поддерживают? Была очень трогательная сцена на вернисаже, когда на вас был сложный костюм, я видела, что ваш муж вам помогает подняться и спуститься по лестнице, ну это же явно не картинка для прессы?

— Нет, конечно, мне действительно было очень трудно в нем передвигаться, и ну он же мужчина, и для него было естественным меня поддержать. Так же, как для него, мне кажется, просто и естественно, и я бы даже сказала, гордо — поддерживать мои проекты. Он гордится. Я не сразу это поняла. Особенно, когда на первые проекты мне приходилось просить деньги. Я же делаю это не за счет компании мужа, я делаю это за свой личный счет, то есть семейный бюджет. Я беру и вкладываю в культуру, и он как бизнесмен считает, что деньги должны возвращаться для того, чтобы я могла делать новые проекты на эти деньги, реинвестировать их.

— Что вы испытываете, когда бываете на мероприятиях, организованных не вами? Хочется что-то докрутить в организации или, наоборот, вы просто гость, никакой ответственности, можно наслаждаться посещением?

— Ой, когда я начала делать выставки, делала их интенсивно, у меня был год, когда я сделала пять проектов. Правда, от нагрузки там чуть не умерла, но я тогда с удовольствием ходила как раз на чужие мероприятия, потому что для меня это был релакс, расслабление, где я могу потреблять культуру и при этом не загоняться со своей бешеной деятельностью. И я просто выбираю. Выбираю, куда ходить, для того, чтобы мне не резало глаз. Это больше такой подход зрителя, который познаёт. Познаёт себя через искусство, чем подход меня как организатора.

— А что для вас культура вообще? Это высокая материя, искусство или это очень широкое понятие, из серии гастроужины, например? Это тоже часть культуры? Или культура должна оставаться такой недосягаемой, для избранных? Ну такой по-хорошему пафос и снобизм культуре полезен и прописан?

— Культура — это то, как мы живем. Это то, как мы общаемся друг с другом. Это наши улицы, то, как они выглядят, это архитектура наших городов, это чистота наших городов, это экологичность в нашем поведении по отношению друг другу — вот это в первую очередь культура. И искусство в высоком смысле, оно помогает эту планку не просто поддерживать, а поднимать каждый раз, да повыше и выше, и выше.

— Наталья, назовите, пожалуйста, на ваш взгляд, трех самых влиятельных людей в красноярской культуре?

— Так, разберемся сначала с понятием «влиять» в культуре. Для меня это значит, что человек способен запускать какие-то процессы, которые через время, через годы ведут к трансформации общества и выходу его на новый культурный уровень.

Для меня до сих пор и, наверное, для всех красноярцев все-таки самый влиятельный человек в культуре — это Федирко, Павел Федирко, который создал культуру Красноярья. Который, будучи чиновником, да, тогда партийным функционером, что вообще нонсенс, провозгласил слоган «Красноярский край — край высокой культуры» и сделал максимум для этого. Он создал здесь инфраструктуру, он не просто построил здания, что тоже было непросто. Я слышала истории, в которых рассказывали, как он просил деньги под строительство Филармонии. Скажем, он вынужден был обосновывать в партийном руководстве это тем, что нам негде делать вот эти партийные приемы, съезды.

Назову, наверное, целую команду, уже так не будем далеко удаляться в историю, но мне кажется, что сейчас — это команда ТЮЗа. Да, я видела, как они начинали, имею в виду, как они начинали с приходом Феодори Романа, их художественного руководителя, и я видела, какие метаморфозы начали происходить с приходом директора Натальи Кочорашвили, и конечно, сейчас это не просто театр.

— Есть что-то, что не нравится, раздражает, бесит в культуре вообще и какое-то красноярское явление, может, есть совершенно конкретное, которое как-то у нас сформировалось, и почему так? Может, обо что-то приходится запинаться постоянно?

— Это все-таки качество продукта. Мы имеем дело с тем, что у государства, к сожалению, нет ресурсов для того, чтобы поставлять качественные продукты в культурные учреждения. А он, продукт этот, дорогой, очень дорогой. То есть, если сделать спектакль, то там миллионы. Миллионы, да. И конечно поэтому я, может быть, и боготворю команду ТЮЗа за то, что они умудряются находить финансирование.

Государство, государственный бюджет не позволяют ни привозить, скажем, выставки классиков, ни делать фестивали типа оперного фестиваля Хворостовского, ни делать мощные какие-то театральные постановки. Просто нет денег, и поэтому, конечно, мне не хватает в нашей культурной среде качественного продукта. Я все время облизываюсь на то, что происходит в Москве и в Питере. У нас все достаточно интенсивно развивалось в последние годы, но мы очень далеки от столиц еще.

— Но тогда вы, поскольку человек погруженный даже во внутренние процессы, например, Мариинки, каких-то еще крупных мирового уровня культурных учреждений, скажите, что круто в Красноярске?

— При своих минимальных бюджетах все-таки делать какие-то интересные и важные в культуре проекты. Когда есть Большой театр, скажем, куда благотворители и попечители стоят в очередь, и взнос там исчисляется сотнями тысяч долларов, ну и билет стоит 15-30 тысяч рублей, допустим. У нас, не знаю, такой подход немыслим был бы просто. Мы вынуждены, как та мышь, которая лапками взбила масло из сметаны и выкарабкалась. Мне кажется, это вот круто. Не сказать, чтобы хорошо, но такова реальность.

Интервью №2

— Он говорит, что я его заставила рисовать во время интервью. Давай, знаешь что? Мы то, что ты нарисуешь, на одном из твоих уже традиционных аукционов попробуем это продать и посмотрим, за сколько уйдет. Что это будет?

— Это будет вольная копия картины Пикассо «Любительница абсента». Я против алкоголя, поэтому у меня будет картина называться «Любитель соснового рафа», на ней будет изображен медвежонок, вот так вот сидящий, упитанный. Вот я сейчас его рисую и понимаю, что ему даже сложно себя обнять. И рядом с ним будет бутылочка с сосновым рафом. Но цвета будут пикассовские.

Пабло Руис Пикассо
Любительница абсента
Государственный Эрмитаж

Саня Закиров
Любитель соснового рафа

— Расскажи про аукционы! Как появилась идея? И это какой-то постоянный круг людей, которые ловят на аукционах твои работы?

— Идея аукциона появилась ввиду недостатка денег и наличия картин. Я хотел продать, но понял, что мне очень некомфортно придумывать цену, назначать ее самому. Я подумал: ну вроде логично, что картина должна стоить столько, сколько за неё готовы заплатить. Но вот если у одного человека спрошу: сколько готов заплатить?! Он скажет: ну тыщу… А если у большого количества людей спросить: сколько готовы заплатить, один скажет тыщу, а другой — тыщу сто!

Вот я и подумал: буду, значит, продавать аукционом. Ну ещё у меня принцип — стартовая сумма всегда −100 руб., чтобы совсем не назначать никакие рамки ценовые. Понятно же всем, что это такой постиронический трюк.

— Из серии: любите меня, хвалите меня, скажите, что я дороже стою?

— Да-да! Мол, да Саня, ты чо, это как минимум пятихатка. Периодически появляются какие-то люди, которые до этого никак себя не проявляли, не торговались. Тут раз, поставил ставку, раз — двадцать тысяч. Что за человек, непонятно…

— Зачем они это делают? Они инвестируют в искусство, которое потом станет стоить дороже? Они тебе помогают?То есть это такой донейшн, помощь молодым талантам? Это просто чисто азарт — дать больше, как за кусок свадебного торта? В чем прикол?

— Да как будто это не самый лучший способ вложиться деньгами куда-то. Я думаю, что просто берут, чтобы у них на стенке висело. Нет, некоторых ребят я знаю, что им в кайф торговаться, могу имена назвать. Дмитрий Валентин — есть такой красноярский коллекционер.

— За сколько максимум покупали твою картину на аукционе?

— Недавно совсем картину большую — 1,5×2 м. «Погоня музыкантов за Стасом Михайловым» купила моя преподавательница по отечественной истории из института за 32 000 рублей.

— В культурной тусовке ходит история о том, что одна из твоих картин продана за 400 000 рублей, это правда?

— Нет, это неправда. Не за 400 000, а за 170 000 рублей купили с выставки «НеМосква не за горами». В Питере проходила такая выставка. Все деньги пошли на холсты и прочие материалы для персоналки. Это я так написал картину, которая, видимо, хорошо будет смотреться в особняке какого-то секретного бизнесмена. Там целый рассказ к ней прикреплён, такой хулиганского немного толка, о том, как я в прошлое возвращаюсь и с Молодым Шишкиным дерусь. Мне очень лестно было, что человек, который купил картину, попросил рассказ тоже скинуть. Не просто роскошную картину в роскошной раме с роскошными медвежатами купил, а вот именно, что он понял концепцию, прочитал этот рассказ.

— Твои картины покупают известные красноярцы: Анна Прохорова, Наталья Сипетая? Ты крут? Ты ощущаешь это? Это успех?

— Это успех, наверное, по сравнению со мной образца годовалой давности. А так-то, ну какой-нибудь Слонов, он же вообще за бешеные деньги продается. И Александр Суриков. Понятно, что они крутые, да, если с ними сравнивать. Но они крутые, да.

— Саш, что тебя бесит? Раздражает в Красноярске, культуре? Современном искусстве?

— Ну у меня вообще принцип такой, что меня ничего не бесит. Если я ощущаю это чувство неприязни, то я думаю: наверное, виной всему не то, что произведение плохое, а виной всему моя невежественность. Просто я не до конца понял. Я выработал для себя презумпцию невиновности, у меня презумпция хорошего искусства. Даже если оно меня начинает бесить, я такой: не-не-не, нормально. Это просто ты не разобрался. Ты не шаришь, Сань.

— Что произойдет, когда тебе будет хватать денег не только на холсты, а вообще на все? Уедешь из Красноярска?

— Да я, может, уеду, даже если мне денег хватать не будет. У меня нету какой-то такой принципиальной цели всегда в Красноярске оставаться, но мне тут нравится просто. Я довольно к финансам отношусь легкомысленно. Ну точно не начну заморачиваться и пытаться целенаправленно свои картины как-то очень дорого продавать, участвовать в супераукционах.

— Это что? Пост-пост-ирония? Ты пришел к тому, что художник должен быть голодным или по крайней мере скромным?

— Да нет, я не пришел. Это не постирония. Я ж не голодаю. Ну иногда голодаю. Вот я на холст сегодня с утра денег занимал у начальника. 200 руб. стоит холст. Периодически бывает, что у меня нету денег совсем, даже на проезд. Я всегда могу написать в Инстаграме пост: займите тыщу рублей.

— Знаменитая история с «Займите тысячу! Давай вот что. (Бочарова лезет под стул) Помнишь, как у Булгакова: кот Бегемот встал со своего места, и оказалось, что он сидит на рукописях. А я сидела на тысяче рублей. Ты буквально накануне написал в очередной раз: займите тысячу. Вот тебе тысяча, что дальше происходит? Куда путешествует эта купюра?

— У меня резко повысилась любовь к данному интервью только что. Очень стало комфортно. Ты спросила, куда пойдёт купюра, она пойдёт в художественный магазин. Очень пафосно звучит, но могу другую формулировку придумать: не хочу быть рабом денег, чтобы они меня хоть сколько-то заботили. Мне нравится быть властелином денег, пусть и небольшого количества. Мне, допустим, не жалко там пораздавать денег своим друзьям-художникам. Мне вполне себе комфортно и прикольно самому по себе. Искать деньги, тратить деньги. Ну потратить деньги точно не отнимает много времени.

— Обязательно ли сейчас нужно быть странным, хайповать, чтобы быть успешным, чтобы тебя заметили?

— А я не знаю. А я странный? Мне-то кажется, что не странный. Ну ладно, не отвечай, я понял. Это, наверное, необязательно, но это большой плюс. Художники-то в основном все странные. Это просто механизм, который может к твоей личности привлечь внимание большее. Но тебе надо за этой странностью естественно иметь какую-то подноготную, художественный талант. В общем да, из-за того, что очень много художников развелось, чтобы как-то выделиться, удобно быть странным.

— Ты творец или ремесленник? Или ты хороший арт-дилер, который хорошо знает историю искусства и примерно может предположить, что нужно делать, чтобы на этой волне дальше проехать?

— Так, ну точно не ремесленник. Творец? Ну наверное, творец. По поводу истории искусства, кстати, я тоже не очень хорошо знаю. А по поводу того, что я понимаю как, какие какие работы лучше продаются, — такое есть. Это конечно, может, не очень честно. Но когда я встраиваю тех же мишек в произведения искусства, я пытаюсь не брать совсем неизвестные произведения, потому что не будет вот этого момента узнавания. Мне нравится, когда людям нравится смотреть на картины, необязательно мои. Тут прямо глубокой какой-то кристальной идеи нет, просто есть идея снятия некоторого пафоса с произведений искусства. Я сам себя причисляю к движению «Сибирский иронический концептуализм», в которое входят Вася Слонов, «Синие носы», Дамир Муратов. И они, ну ладно мы, выступаем, выступаем за то что, что искусство не обязательно должно быть серьезным. Вот эта тема меня волнует: тема серьезности. Мне нравится нарочито несерьезные вещи делать, ну и вот встраивание мишек: несерьезных, плюшевых, мягких и дурацких — это именно про снятие налета серьезности с искусства.

Афинская школа
Фреска Рафаэля Санти
Станца делла Сеньятура (Ватикан), источник: legacy-time.ru

Для персональной выставки я прям продумываю концепцию работ, очень сильно из-за этого устаю, трачу силы. А вот просто мишек повстраивать — это как бы легко, ненавязчиво, можно просто сидеть красить, одновременно давать интервью. Я изначально сказал, что в марте будет персоналка, но в марте её не будет. Потому что я не успел. Так что когда-то она там будет, летом или после лета. Это небольшой бунт против таких традиционных современных персоналок, когда выставка готовится, исходя из какой-то концепции одной, и все работы под эту концепцию подгоняются. Чисто формально как это будет устроено: это будет три зала, один зал, посвященный Красноярску, красноярской идентичности какой-то, различным красноярским артефактам и достопримечательностям: носу Поздеева, чёрному небу, Биг Бену, Хворостовскому, Паше Цветомузыке. Второй зал будет посвящен как раз оммажам, другим авторам из истории искусства, тут тоже очень в разных техниках будет. И третий зал, он такой самый дробный получается, он будет посвящен социальным явлениям и политическим.

— Классный ты топ культурных кодов Красноярска перечислил! Хворостовский, Паша Цветомузыка и чёрное небо.

— Я вообще слабо волнительный человек. Меня волнуют именно в художественном плане скорее какие-то мета-темы, которые про само искусство. Меня волнует проблема авторского права.

— Как человека, который влепил медведя в «Рождение Венеры» Боттичелли?

— Да-да-да.

— Ты подписываешь свои работы?

— Нет, не подписываю. Только когда просят. Просто мне подпись не нравится ставить. Я могу сзади подписать, но прямо на холсте я не люблю подписывать, потому что это для меня, это лишний визуальный шум.

— У меня здесь есть несколько работ. Кое-что из этого делали художники, а кое-что детская мазня. Можешь сказать, может что-то из этого претендовать на то, чтобы называться искусством, а что из этого просто детская мазня? Это к современному искусству и часто возникающему вопросу: почему это все стоит денег? Мой ребёнок тоже так может.

— Да у меня, кстати, на выставке будет две картины, «Моя дочь так может» и «Мой сын так может».

СМОТРИТЕ ВИДЕО. ВЫ ТОЖЕ МОЖЕТЕ ПОУЧАСТВОВАТЬ В ЭКСПЕРИМЕНТЕ БОЧАРОВОЙ, ОТВЕТИВ, ЧТО НАРИСОВАЛИ ДЕТИ, А ЧТО ХУДОЖНИКИ

— Какие три человека сейчас в Красноярске самые влиятельные в культуре? Культуре вообще. Вот как срез временной того, что происходит помимо политики и пожрать.

— Я в своем музейном центре «Площадь мира» сижу, и мне как бы этого хватает, а допустим, что там в Суриковском происходит, я этого не знаю. Для меня влиятельный человек — это Оксана Будулак, кураторка, потому что она пытается развивать молодёжное искусство Красноярска уже много лет. Сергей Леонидович Ковалевский, который арт-директор музейного центра. Ну потому что он директор. И ещё очень приятно, что в последнее время он тоже начал молодым искусством интересоваться. Я к нему проникся симпатией большей. Большей, чем до этого. Сейчас он посмотрит и скажет: а что, до этого не было симпатии? Ну в общем, он начал покупать в коллекцию ребят местных молодых. У меня он купил гравюру с мишками, «Афинскую школу», 30 картинок Алины Долбилиной он купил, молоденькой художницы. И для меня это очень здорово, что вот человек, сколько ему, 60 лет, вот вроде не нравились красноярские художники, и тут раз, понравились.

— Кто крут?

—  Кто крут? Кто крут?.. Ну я более-менее крут вроде. Ну так, чуть-чуть (смеется).

— Какие ты видишь проблемы в культуре Красноярска?

— Я такой человек, которого мелкие какие-то проблемы интересуют. Я, допустим, не считаю, что что-то вообще надо глобально менять в культуре, как будто все нормально идёт. Во всех заведениях, где проходят вернисажи, разрешить фуршеты проводить.

— Какая самая великая картина в истории изобразительного искусства?

— Самая великая? Да ну, наверно, я не буду оригинальным, но «Чёрный квадрат» как будто бы один из самых великих. В том плане, что он сломал хребет современному искусству и срастил заново. «Унитаз» Дюшана (Закиров имеет в виду «Фонтан»), он открыл миру, что можно выставлять в качестве произведения то, над чем ты вообще не старался. Искусство точно что-то должно… но в разных ситуациях, я думаю, разное.

Чёрный квадрат
Казимир Малевич
Государственная Третьяковская галерея

P. S. Ровно через сутки мы встретились с Закировым на вернисаже Натальи Сипетой в честь открытия выставки «Настроение эпохи»

— Прошли сутки с нашего интервью, с момента как картина «Любитель соснового рафа» была написана и выставлена на аукцион. Саша, за сколько продал?

— Я продал ровно за 5000 рублей тому человеку, которому я был должен 5000 рублей. Это меня побудило почаще участвовать в различных интервью, где мне предлагают в течение часа нарисовать картинку. С такой крупной суммой займа больше нету кредиторов, остальным людям я должен классическую тысячу. В том числе тебе. Но я отдам. Скоро. Я обещаю.

ЯКОРЬ

Интервью №1

— Прошел год с начала пандемии, как проработали и как прожили на 50-процентной загрузке?

— Должен напомнить, что вопрос о 50-процентной загрузке вернулся только в августе! А с конца марта по конец лета мы существовали в своего рода публичной изоляции. То есть публичная концертная жизнь была ограничена. Это была удивительная внутренняя работа для каждого участника коллектива, чтобы находить в себе силы и вдохновение поддерживать свою творческую форму, не впадать в артистическую депрессию.

— Тогда циничный вопрос: а не было ли, наоборот, радости у артистов? Ну а что?! Работы нет, зарплата есть.

— Российская модель поддержки культуры обрела свой триумф в этом году. В то время как музыканты нью-йоркской филармонии водят такси и развозят пиццу (они работают на контрактах, нет концертов — нет денег, прим. Ю.Б.), наши артисты получили возможность находиться в безопасности дома <…> И могу сказать, что в следующий полноценный концертный сезон мы войдем легко, в тонусе и готовые к любым творческим вызовам.

— Европа, Азия, Америка закрыты, ощущается ли наплыв артистов, желающих здесь поработать? У нас работает культура!

— Это правда. Такой своего рода отложенный спрос в среде профессионалов присутствует. Есть возможность приглашать артистов, которые больше гастролировали за рубежом. И наш график, особенно график симфонического оркестра на 21-22-й год уже достаточно плотно забит гостями! Главное, чтобы в страну пускали и из страны выпускали.

— Нет ли ощущения, что уйдя в меньшие формы, акценты на небольшие ансамбли, концерты без антракта, камерное музицирование, можно потерять впечатляющий зрителей масштаб? Что круче: глубокая ценность или массовая популярность?

— Одно не исключает другое. Для масштаба всегда найдется место. Много концертов было организовано и отснято в телеверсиях. Масштабные крупные концертные мероприятия не исключают, а могут и дополняться камерными глубокими закрытыми экспериментальными вечерами. Я считаю, что мы во многом выиграли в этой связи, поскольку у нас появилось время и возможность тщательнее репетировать, продумывать детальную программу, искать новые смыслы. Возможно, именно поэтому родилось несколько фестивалей, несколько творческих проектов, как, например, «Эклектика», который концентрируется на камерной музыке.

Вы помните, что мы открыли публичную концертную жизнь, между прочим, с выступления симфонического оркестра Мариинского театра под управлением Валерия Гергиева. Гостями на концерте стали волонтеры и врачи из красной зоны, которые внесли огромный вклад в стабилизацию обстановки, заботу которых мы чувствовали и ради которых мы находились дома, не нарушая никакие правила. Так что, думаю, все пошло в какой-то мере даже на пользу.

— Тогда давайте топ-3 самых крутых события весны и лета от Евгения Стодушного.

— Вот любите! Любите вы рейтинги. Не готов. Вы знаете, есть такая внутренняя… профессиональная этика, нельзя выделять одни коллективы над другим — это неправильно. Каждый прекрасен по-своему, каждый готовит премьеры, поэтому, наверно, я бы поговорил о самых заметных проектах с наибольшей публичностью. Здесь, разумеется, нужно говорить о фестивалях. Я упомяну фестиваль «Электика», потому что для нас экспериментальный. На днях запустилась программа «Транссибирского арт-фестиваля»: восьмой раз мы выдерживаем традицию и видим здесь удивительное музыкальное событие под художественным руководством Вадима Репина. В этом году будет полностью отвечать концепции арт-фестиваля: здесь и балетный гала, и концерт камерной музыки, и симфонический оркестр с солистом, естественно, Вадимом Репиным. И кинопоказ под симфонический оркестр.

Мы практически в несколько вечеров составили план нового фестиваля, который откроется в двадцатых числах мая тоже на сцене большого концертного зала. И маэстро Башмет привезёт новую музыку, привезёт сочетание музыки и слова. Между прочим, звездой одного из концертов будет Евгений Миронов.

— Что с заявленным и любимым «Оркестром на траве»?

— «Оркестр на траве», как и прочие мероприятия на открытом воздухе, мы активно планируем. Верим в то, что все получится, но мы естественно будем отталкиваться от официального разрешения, что мероприятия допущены, что Роспотребнадзор не возражает, что жизни и здоровью красноярцев ничего не угрожает. Верим, что через месяц-другой мы придём к стопроцентный заполняемости и к снятию ограничений, но это такая гипотеза, наше внутреннее состояние.

— А что с «Усадьбой джаз»? Многие красноярцы зацепились ухом за это название и ждут.

— Ровно то же самое. Мы формируем пул артистов, которых хотим видеть, сейчас аккуратно выбираем дату, чтобы с одной стороны, она не была слишком близко, и успели снять ограничения. С другой стороны, чтобы не было слишком поздно, чтобы не было холодно на улице, и мы попали в хорошую погоду.

— В июне будет три года как Вы здесь руководите Красноярской филармонией. У детей это первый кризис или первое объективное осознание результатов, итогов. Какая самая большая проблема академического искусства сейчас в крае?

— Так приятно, что вы спрашиваете именно про академическое искусство. На самом деле, работа с академическим искусством — это своего рода миссионерство. И, на мой взгляд, если говорить про профессиональные проблемы, то наша главная проблема, задача — расширить существующий пул аудитории.

— Что надо сделать? Начать играть саундтреки из компьютерных игр, играть голыми? Что делать, чтобы пришли новые люди? Желательно молодое поколение.

— Юля, вы не поверите, но в нашей практике, вообще в концертной индустрии, был и тот, и другой вариант: и играли обнаженными, слава богу, не наш оркестр, играли музыку из компьютерных игр, и это было, кстати, на сцене большого концертного зала. Да, это привлекает новый аудиторию, это всего лишь инструменты, которыми мы хотим зацепить ту же молодёжь, неопытного слушателя, чтобы потом по сути обратить его в свою культурную веру. Это схожий с религией момент такой. По сути мы три года перестраиваем систему, занимаемся антикризисным менеджментом. Может быть, действительно пора поглубже взглянуть в души людей. Я хочу сказать, что цифры, к которым мы очень внимательно относимся, говорят о том, что молодёжи в залах стало значительно больше, поскольку все социальные сети, любые интернет-площадки у нас полны контента.

— Периодически кто-нибудь вбрасывает информацию о том, что вы покинете филармонию ради других проектов. Вы с нами? Будете продолжать здесь?

— Юль, спасибо за такой вопрос. Не скрою, что я регулярно получаю предложения о работе в том числе в других регионах. Мне, как профессионалу, это очень приятно. За последние два года у меня было четыре серьезных предложения, но я взял на себя определенные обязательства, мне нравится работать в команде Культуры Красноярья, здесь много профессиональных вызовов. И да, я с вами. Для меня крайне важно, чтобы мы понимали: процесс творчества и создания нового не должен замыкаться сам в себе. Для этого существуют экспериментальные лаборатории, малые сцены. Когда я слышу, что публика аплодирует между частями во время концерта или симфонии, слеза скупой мужской радости течёт по моей щеке. Потому что я понимаю, что в зале новички. И это хороший и добрый знак. И поверьте, пройдёт время, и они тоже научатся соблюдать филармонический ритуал. Главное, что они уже пришли.

— Но вы раскладываете артистам какую-то бухгалтерию? Посвящаете их в это, или они живут всё-таки в своем очень творческом и очень нефинансовом мире?

— Мы регулярно встречаемся с нашими коллегами. Обязательно происходит установочная встреча в начале года или в начале сезона. Там мы много говорим о нашей миссии, поскольку, будучи не только творческой организацией, но и бюджетным учреждением, мы существуем на деньги налогоплательщиков. И мне очень важно, чтобы эту мысль разделял каждый работник Красноярской филармонии: дирижер, музыкант, бухгалтер или сотрудник отдела рекламы. Если идёт речь о налогах, деньгах общественности — это значит, что мы должны давать обществу результат. Это такое большое долгосрочное влияние, создающее правильный кризис. Как говорит наш министр культуры Аркадий Зинов: «Мы создаем правильное место для жизни, делаем Красноярск притягательнее для того, чтобы проводить в нём всю свою жизнь». Между прочим, красноярская филармония обслуживает более 320 000 зрителей посредством 1300 мероприятий. Вдумайтесь, это практически три мероприятия параллельно ежедневно! Мне кажется, что это внушительные цифры.

— Можете назвать трёх самых влиятельных людей в красноярской культуре? И я сразу оговорюсь, чтобы никому не было обидно, чтобы это были не чиновники.

— Это Дмитрий Александрович Хворостовский, это художник Суриков и Михаил Семёнович Годенко. Вы скажете, наверное, что я выкрутился из неловкой ситуации. Однако, нет. Поскольку присутствие этих людей ощущается. Ощущается в принятии управленческих решений, в общении с публикой, в общении с журналистами.

— Какие у вас отношения с коллективом?

— Хороший вопрос. На мой взгляд, отношения у нас крайне конструктивные и очень рабочие. Я с большим уважением отношусь ко всем сотрудникам, будь то административный персонал, будь то творческие люди. А единственное, чего мне не хватает в построении и углублении отношений с большим числом сотрудников — это времени.

— Будут ли сокращения в филармонии? Можно назвать это обтекаемо — оптимизацией. И будут ли новые вакансии и конкурсы, которые сейчас, я так понимаю, популярны, потому что на место в оркестре, например, претендуют несколько человек, даже тех, кто хотят приехать.

— К симфоническому оркестру за последний год присоединились пять иногородних и даже иностранных артистов. Я не стремлюсь влезать в творческую политику или как-то ограничивать размах или взлет вдохновения. Если говорить о какой-то социальной напряженности, то в период пандемии, во-первых, благодаря господдержке нам удалось сохранить полностью все социальные обязательства, взятые на себя филармонией. Несмотря на отсутствие доходов от основной деятельности, ни один человек не был сокращен.

— Как вы определяете своих и не своих людей, которых принимаете на работу? Образование, опыт, что ещё?

— Тоже чудесный вопрос. Объясню почему. Я сам пришел в красноярскую филармонию по результатам конкурса, и для меня понятие конкуренции и конкурса — они близки и понятны. Что удивительно, я задаю достаточно простые вопросы, на которые не всегда могу получить ответы: человек, приходящий в филармонию, иногда не может назвать базовые коллективы, которые у нас работают. Не совсем понимаю, для чего он пришел именно в филармонию, а не в какое-нибудь другое учреждение культуры.

— Как вы относитесь к журналистам?

— Журналистика — это та профессия, которая, одна из редких, кто помогает культурной деятельности в вопросах продвижения, просвещения, вопросах реализации этой миссионерской задачи. Я всегда обижаюсь, когда журналисты замечают только недостатки в работе филармонии, которых, без сомнения, хватает, и совершенно упускают из виду наши удивительные музыкальные творческие достижения.

— Вы музыкант? На каком уровне играете?

— Приятный вопрос. Я профессиональный искусствовед, закончил продюсерский факультет, в моем дипломе даже написано «театроведение», как одна из специализаций. Я увлекался игрой на гитаре. Вырос я в очень творческой семье: мой дед — солист Большого театра, народный артист РСФСР, поэтому я часть детства провел, можно сказать, за кулисами главного театра страны. Я 13 лет провёл в кругу удивительнейших профессионалов под крылом маэстро Владимира Спивакова и там почерпнул огромный опыт по взаимодействию с музыкальным миром, с творческими людьми. При этом профессиональным музыкантом я не являюсь.

— Ну тогда, может, в лицо вам никто не скажет, а может быть, когда-нибудь и говорили: как вы можете руководить музыкантами, когда сами не прошли этот путь, например, в оркестре?

— Юль, очень понятный и достаточно человеческий вопрос. И на него такой же понятный ответ: я не руковожу музыкантами. Во-первых, руководит музыкантами дирижёр оркестра, художественный руководитель оркестра, концертмейстер, в конце концов. Моя задача: создавать условия для реализации творческого потенциала с одной стороны, с другой стороны быть защитником интересов культуры. И в-третьих, быть проводником для зрителей, чтобы правильные люди попали на правильный концерт и не были разочарованы в том, что они там увидит. 

Я рад, что у меня есть возможность быть полезным культуре, музыкальному искусству именно в той мере, в которой я должен быть полезен. Слава богу, мне не надо выходить на подиум и брать в руки дирижерскую палочку. Для меня одним из главных вызовов было преодолеть стереотип БКЗ. Даже вы в своей речи, такая грамотная интеллигентная девушка, упомянули эту аббревиатуру. Оглянитесь вокруг: Томск, Кемерово, Новосибирск — да везде есть эти большие концертные залы, в которых идут свои эстрадные проекты. Что же у нас? У нас огромный художественный музыкальный кластер, комплекс. Это же повод для гордости. У нас уже всё есть, только нужно просто по-другому на это взглянуть, и ради этого я развиваю бренд Красноярской филармонии.

Поделиться
Поделиться
Комментарии для сайта Cackle